Москва появляется в романах теплой, шумной, живой. В ней много чая, пара, фабричного запаха, домовых и цеховых, юмора, ругани, газет, пролеток, рабочих разговоров и цыганских костров. Даже когда происходит страшное, город остается телесным и человеческим.
Она узнаваема — с бульварами, Тверской, Таганкой, Кремлем, мостами и фабричными дворами, но в каждой привычной черте чувствуется легкий сдвиг, будто Москва шагнула вперед, не перестав быть собой. Здесь дышат заводы, проходят железные дороги, звенят трамваи, горят электрические фонари, рядом с пролетками едут паровые дилижансы, а над рекой поднимаются ажурные башни Шуховского аэровокзала.
Московская жизнь в романах не исчерпывается техникой, торговлей и городским шумом. Тонкий мир входит в нее почти буднично. Домовой может выйти сквозь стену, шишимора — подать знак в мастерской, а газетные слухи о странных вспышках на Болотной и ангеле над Ходынкой к утру уже смешиваются с обычными разговорами у перекрестков.
Москва знает, что мир изменился, и продолжает открывать лавки, запускать машины, пить чай, спорить, работать и жить так, будто именно в этом ее сила. Здесь находится «Фабрика волшебства» Евдокии, здесь Фёдор впервые сталкивается с Марко, сюда прилетает Мэйлинь, и первые нити будущего Тэтрума начинают сходиться в одну историю.
Это город начала дорог. Он держится на упрямстве, ремесле, вере, городском шуме и той скрытой глубине, которая сперва кажется частью обычной жизни, а потом становится силой, меняющей судьбу.